Сочинение по роману достоевского "бесы". Сочинение петр верховенский образ и характеристика в романе бесы достоевского. Скрепление сообщества бесноватых кровью

Это одна из самых концептуальных книг великого классика. По нашему глубокому убеждению, каждый взрослый человек должен заставить себя ее прочесть и понять. Это принципиально важно - осознать природу манипулирования людьми и знать, что данному злу следует противопоставить. Многие читатели усматривают провидческий дар в том, как написал Достоевский «Бесы». Поразительно, что этот роман отобразил и проблемы сегодняшнего, постиндустриального, информационного общества.

Достоевский проникновенно показывает главную угрозу для общества будущего - подмену извечных понятий прогресса, гармонии и милосердия на противоестественные, бесовские.

Историческая основа создания романа

Заметив нечто сташное, инфернальное в социуме России, не смог не взяться за перо Ф. М. Достоевский. «Бесы» - плод труда его ума и сердца, где он чутко уловил за полвека до революций предтечу бесноватости всего общества, впервые проявившуюся у русских революционеров-нигилистов.

Группой смутьянов, управляемой неким Федором Нечаевым (нашумевший нечаевский процесс) был убит (в 1869 г.) студент Петровской землеакадемиии Иван Иванов. Причем мотивы раскрытого убийства были двоякими. Нечаев не просто инициировал убийство, чтобы предупредить донос со стороны Иванова. В еще большей степени он пытался подчинить других членов этого террористического кружка своей воле, связав их кровью жертвы.

Федор Михайлович за этим событием уловил, понял, осознал и донес до умов и сердец читателей макроопасность грядущего.

Прозорливость писателя

Роман действительно сенсационный написал Достоевский. «Бесы» отзывы вызвали изобильные. Заметьте: никто так громко и резонансно до Федора Михайловича не предупреждал об угрозе «бесноватости» поляризованного революционными идеями общества. Как же это удалось осознать и осуществить писателю-неполитику? Причина проста - гениальность!

Докажем это собственным «литературным» путем, сопоставляя идеи разных авторов. Вспомним, мысль Умберто Эко («Маятник Фуко») о природе этого качества, утверждающую, что гений всегда играет на одном компоненте мироздания, однако он делает это уникально - так, что задействуются остальные комопоненты… «А причем здесь Достоевский?» - спросите вы. Продолжим эту мысль: гениальность Достоевского зиждется на потрясающем психологизме его образов. Великий психолог Зигмунд Фрейд как-то сказал, что никто из личностей, которых он знает, не может ему поведать чего-то нового по психологии человека. Никто, кроме Достоевского!

Достоевский - гениальный психолог

Просматривается очевидное: вывод об угрозе бесноватости общества обосновал Достоевский («Бесы») через постижение психологии революционеров-нигилистов.

Об этой угрозе обществу проникновенно сказал Николай Александрович Бердяев, подчеркнув, что Достоевский ощутил, что в стихии революции доминантой является вовсе не человек, ибо им овладевают напрочь оторванные от гуманизма и от божьего промысла идеи.

Достоевский - непримиримость к насилию

Неслучайно написал Достоевский «Бесы». Краткое содержание его посыла потомкам: человек, поддавшийся «бунту и своеволию» не может быть свободным. А перестав быть свободным, согласно убеждениям Федора Михайловича, он вообще перестает быть человеком. Это - нелюдь! Примечательно, что классик до своего смертного часа - бескомпромиссен и непримирим, отстаивая идею живого Смысла и живой Истины жизни, утверждая, что на унижении человеческой личности невозможно построить никакого «хрустального дворца» нового общества.

Общество будущего, по мнению писателя, должно руководствоваться движением сердца человека, а не теориями, рожденными холодным разумом.

Актуальность предвидения классика

Но разве вышесказанное касается лишь революционеров XIX века? Не будем уподобляться страусам, прячущим голову от реальности. В еще большей мере, чем рассказал читателям Достоевский, бесы пленяют людей современных, манипулируемых массмедиа, которые сеют ненависть.

Вспомним произведение уже современного российского классика Виктора Пелевина, где он в своем романе «Т» аргументировано мотивирует, что бесы современного виртуального неоколониального общества гораздо страшнее описанных Федором Михайловичем:

Поражает, насколько глубок роман, который написал Достоевский («Бесы»). Отзывы современных читателей единодушны: читать книгу следует во взрослом возрасте, с расстановкой, постепенно. Следует анализировать и сопоставлять написанное Федором Михайловичем с современностью. Тогда многое становится понятно. Достаточно сравнить с нигилистами Достоевского оголтелые СМИ, сеющие ненависть в обществе! Обидно, когда в медиапространстве, вместо пропаганды терпения и доброты, звучат аккорды ненависти.

Какими изображаются в романе бесноватые террористы?

Однако вернемся к книге Федора Михайловича. Литературоведы едины в своем мнении: это один из самых сложных романов. Как роман-предупреждение, роман-трагедию создал Достоевский «Бесы». Краткое содержание произведения - показ читателю анатомии ненависти, зла, бесовщины, вносимой террористами в губернский город - модель всей России.

Фактически это своеобразная группа революционеров-фигурантов, которую мастерски изобразил Достоевский («Бесы»). Краткое содержание морали террористов - подмена в их умах и сердцах христианской любви к ближнему на бесовскую ненависть. Прибегнем к диалектике «Мастера и Маргариты», их характеризуя:

Человек, позиционирующийся как бес-распорядитель - Петр Степанович Верховенский. Формально он организует городскую революционную ячейку.

Антихрист-соблазнитель Николай Всеволодович Ставрогин (сын почтенной в городе дамы Варвары Петровны Ставрогиной).

Лжепророк - философ Шигалев (оправдывающий «целесообразный» геноцид десятой части общества над остальным «стадом»).

Отвратный Толкаченко (вербовщик «революционеров» среди отбросов общества и даже проституток).

Легко изменивший присяге отставной военный Виргинский.

Сакральная жертва - сомневающийся студент Иван Шатов.

Что стремится сделать Петр Верховенский при помощи своих соратников? «Раскачать общество», т. е. порушить основы христианского миропонимания, внушить части людей, что они лучше, чем другие, натравить их на этих других людей.

Для усиления раскола в обществе оскверняются святыни. Производятся вещи, понятные нам, жителям информационного общества: манипуляция информацией. Незаметно для самих людей усилиями «революционеров» происходит подмена Знания (понятия христианского, предполагающего истину и достоверность) на Информацию (формируемую сомнительными путями).

В результате героев романа обуревает скептицизм, они перестают тянуться к Вере, к Истине и становятся пешками в эфемерной партии, которую уже ими играют. Произведение «Бесы» Достоевского все это отражает.

План Петра Верховенского

Революционной группе Петра Верховенского их план удается. Жители города растеряны, дезориентированы. Власти беспомощны. Очевидно, что в городе кто-то поощряет кощунства, кто-то подстрекает на бунт рабочих местной фабрики, у людей происходят психические расстройства - полусумасшедший подпоручик рубит шашкой иконы храма…

Затем, когда усилиями революционной ячейки в обществе воцарится «большая смута», Петр планирует прибегнуть к соблазнению толпы при помощи харизматичного Николая Ставрогина.

Сюжет и эпиграф романа

Вовремя написал свой роман Достоевский («Бесы»). Краткое содержание романа таково: вначале изображена беспечная городская община, казалось бы, живущая своей жизнью. Но с другой стороны, все ее представители ощущают, что жизнь-то не складывается. Она неразмеренна, неблагополучна. Людьми овладела гордыня, и создается ощущение, что кем-то запущен механизм внедрения в людей бесноватости… Не зря эпиграфом произведения служат известные строки А. С. Пушкина.

Николай Ставрогин: образ, формирующий сюжет

Как Апокалипсис начинается с появления Антихриста, так и бесноватость губернского города - с появления сына Варвары Ставрогиной, харизматичного красавца байроновского типа Николая Ставрогина.

Варвара Петровна представляет типаж властной стареющей светской львицы. К ней испытывает романтические платонические чувства «отходящий от дел» интеллектуал Николай Верховенский, отец вышеупомянутого Петра.

Заметим, что при написании романа сатирический акцент использует Достоевский Федор Михайлович. «Бесы» изобличают тщательно скрываемую в местном высшем свете вопиющую безнравственность. Г-жа Ставрогина, ввиду неуемного темперамента своего сына, вынашивала планы - женить его на дочери приятельницы, на Лизе Тушиной. В то же время она пытается нейтрализовать его интрижку со своей воспитанницей Дарьей Шатовой, планируя выдать ту замуж за другого своего подопечного - Степана Трофимовича.

Впрочем, сосредоточимся на образе Николая Ставрогина, поскольку он в романе играет важнейшую сюжетообразующую функцию. Вначале типаж бывшего богатого офицера-повесы изображает Достоевский («Бесы»). Анализ этого образа выявляет его особенности: он абсолютно лишен совести, сострадания, хронически лжив, расчетлив, непостоянен.

Рассказать о нем есть что, послужной список достаточно внушительный. В прошлом - блестящий гвардейский офицер, дуэлянт. Кроме того, Николай периодически впадал в разнузданный разврат и совершал предосудительные обществом поступки: физическое унижение почтенного горожанина Гаганова, и заодно губернатора, провокационный прилюдный поцелуй замужней дамы и т. д.

Последовательно и обстоятельно показывает, как идет Николай не человеческими путями, а путем антихриста-соблазнителя, Ф. Достоевский. Бесы гордыни, самовлюбленности, презрения к другим людям ведут его к личной катастрофе. Ему уже дано первое предупреждение: совершенное им явное преступление - растление четырнадцатилетней Матреши - делает его изгоем в городе.

Чтобы хоть как-то оправдать подлеца-сына мать, мотивируя его поступки белой горячкой, отправила его на четыре года за кордон (чтобы он не мозолил глаза осерчавшим на него людям). Между тем Николай не раскаялся, не понял предупреждения, он гордится своим прозвищем «принц Гарри», кичась своей эксцентричностью, непредсказуемостью, эффектностью.

Как антологию накопления греха им и революционерами-террористами пишет роман «Бесы» Достоевский. Краткое перечисление их темных дел, инициирующих бесноватость жителей всего губернского города, представлено нами ниже.

Ставрогин в губернском городе

Николай и на этот раз «не разочаровывает» окружающих своей эксцентричностью. Его не оставляет мания творить зло, что он и осуществляет, ощущая свое превосходство над толпой. Читатель вскоре узнает, что Ставрогин на корню разрушил планы матушки, тайно венчавшись с влюбленной в него Марьей Тимофеевной Лебядкиной. Подлец знал, что женщина его тайно любит и проникся идеей - растоптать ее чувство. И не так просто женился, а «на спор, за бутылку вина».

Далее, по ходу книги, Ставрогин щадит на дуэли обиженного дворянина Гаганова, стреляя в воздух, чем вызывает восхищение горожан. Напрашивается аналогия: Антихрист пытается представить себя людям Христом. Однако настоящий затаенный облик соблазнителя Николая Ставрогина, эволюционирующего в душегубца, вскоре проявится…

По его воле и, очевидно, с ведома вездесущего Петра Верховенского происходит воистину бесовское убийство любящей его женщины Марьи Лебядкиной, а заодно - и ее брата капитана Лебядкина.

Заметим: образ Лебядкиной - поверженной нелюдями, прекрасной духовно тридцатилетней женщины, страдающей от хромоты, любящей, жертвенной, нежной, страдающей - вызывает у читателей сочувствие и понимание.

Образ Марьи Лебядкиной

Настоящий инженер душ человеческих, вводит и свои любимые типажи героев в роман «Бесы» Достоевский. Содержание и направленность их личности - красота и гармония, которым поклонялся великий классик, произнесший: «Красота спасет мир».

Ошибшаяся со своим чувством, страдающая Марья Лебядкина - один из самых трогательных женских типажей творчества Достоевского, наряду с Сонечкой Мармеладовой. Антихрист Ставрогин, соблазнив ее, обрекает на мильон страданий, на нищету, на помешательство от горестей, а затем - мученическую смерть. Небогатая интеллигентная женщина, худощавая, с «тихими, ласковыми, серыми глазами» перед смертью называет вздрогнувшего «принца Гарри» тем, кто он есть - убийцей с ножом в руках.

Николай Ставрогин - настоящий облик. Сеющий смерть

Впрочем, еще до ее убийства, Лиза Тушина пересаживается в карету Никола Ставрогина и проводит с ним ночь. Она, очевидно, решается его отбить у Лебядкиной.

Утром же приехавший Петр Верховенский рассказывает о вышеупомянутой двойной смерти, при этом упомянув, что об убийстве он знал, но не помешал. Внесем ясность: киллером за деньги вызвался стать изувер Федька Каторжный, а оплатил и одобрил это преступление Николай Ставрогин.

Фактически Верховенский говорит эти вещи Ставрогину, не только чтобы тот понял, что инициация им убийства известна, но и чтобы в будущем им манипулировать. Вернемся к терминологии Булгакова: бес-распорядитель приходит к антихристу.

Лиза в истерике сбегает от Николая. Она бежит к дому Лебядкиной, где толпа ее признает как «Ставрогинскую» и, решив, что она была заинтересована в смерти Марьи, жестоко - до смерти - избивает. Роман достигает своей кульминации: бесы - всесильны, они сеют вокруг себя смерть и ненависть…

Власть невнятно пытается совладать со смутьянами, наивно убеждая, что следует сохранять стабильность в обществе. В уста губернатора Достоевский вкладывает правильные слова о том что отношения «Власть - Оппозиция» должны быть цивилизованными, однако они не имеют воздействия на террористов-изуверов, опьяненных вкусом крови и почувствовавших свою безнаказанность.

Скрепление сообщества бесноватых кровью

Меж тем исполняются и дьявольские планы Петра Верховенского. Он убивает, «чтобы скрыть концы» убийства Лебядкиных, неконтролируемого собой Федьку Каторжного (того находят с проломленной головой).

Следующий на очереди - студент Шатов. Страшно описывает его смерть Достоевский Федор. Бесы (людьми их уже назвать нельзя) - Верховенский, Липутин, Виргинский, Лямшин, Шигалев, Толкаченко - стаей набрасываются на него… Они подчинены идее, не останавливает их даже знание того, что жена Ивана Шатова только-только родила ребенка.

Единственный, кто отказывается убивать - это Шигалев.

Иезуитство и коварство Верховенского

Впрочем у Верховенского есть дьявольский план прикрытия преступных действий террористической группы: кровь покрывают кровью. Петр играет игру с властями, гарантируя себе алиби - лояльного к власти гражданина-стукача, выдавая им ложных «смутьянов» - Шатова и Кириллова, которые (первый - насильственно, второй - добровольно) должны погибнуть. Зная о неадекватных убеждениях друга Николая Ставрогина, инженера Кириллова, Верховенский использует их в своих интересах.

На примере этого инженера изображает отступника от веры, презирающего Бога, Ф. М. Достоевский. Бесы пытаются скрыть следы своих убийств, взвалив ответственность на него, покойного. Кириллов полагает, что путем самоубийства он станет богочеловеком. Бес-распорядитель Петр Верховенский подло договаривается с инженером - уничтожить себя, когда наступит необходимость, беря с него обещание. Поэтому, по требованию Петра Верховенского, Кириллов сперва пишет записку, «признаваясь» в убийстве Ивана Шатова. Далее же инженер-фанатик и богоборец действительно убивает себя из пистолета.

Роман «Бесы» Достоевского - это и показ того, как разрушаются бесовские планы Петра Верховенского. Вскоре раскаявшийся и осознавший содеянное его подельник Лямшин выдает всех преступников. Петру Верховенскому удается бежать. Скрывается в Швейцарии и Николай Ставрогин.

Он чувствует себя уже не «принцем Гарри», а человеком, опустошенным безверием и отрицанием человеческой морали. Николай, жалкий и одинокий, умоляет приехать к нему ранее опозоренную Дарью. Что может дать он ей, кроме страданий? Впрочем, это лишь слова. Подобно Антихристу-соблазнителю, его конец уже предрешен - самоубийство. Он неожиданно приезжает в имение матери (Скворешники), где вешается в мезонине.

Вместо заключения

За террористическую деятельность сына страдает Степан Трофимович Верховенский. Диалектика этого образа очевидна: и формально, и фигурально - это отец беснующегося и ненавидящего всех и вся террориста Петра Верховенского. Почему фигурально? Потому что в молодости он был поборником модных либеральных революционных идей, причем вносил их в умы молодежи, пользуясь популярностью. Он - человек проницательный и умный, впрочем, не лишенный позерства.

Понимает ли он, какими путями пошел его сын? Конечно. Судебные приставы описывают его имущество… Однако наибольший шок он испытывает после убийства Лебядкиных. Он, несмотря на чувства к Варваре Петровне Ставрогиной, в отчаянии оставляет бесноватый город, уходит «из бреду, горячечного сна … искать Россию».

Накануне смерти он претерпевает настоящее духовное озарение. Проводя аналогию с библейским сюжетом - гибнущими свиньями, в которых в результате экзорцизма (изгнания бесов) те вселились и гонят их в пропасть… Он восклицает, что все: и его сын, и остальные террористы, и сам он, и беснующийся народ (имеется в виду все «раскачанное» общество предреволюционной России) - подобны гонимым бесами свиньям, мчащимся к своей погибели.

Не оставим без внимание еще одно гениальное предвидение Достоевского (за полвека до русских революций!), сказанное устами «философа» Шигалева. Он вещает, что революция, начавшись с насилия, должна это самое насилие вывести на уровень, превышающий всякое человеческое понимание.

В заключение признаем: достаточно тяжело охватить в одной статье все смысловое наполнение, которое придал роману «Бесы» Достоевский. Анализ произведения обличает бесовскую сущность революционного принципа «цель оправдывает средства», раскрывает пагубность стремления манипулировать людьми, совершать насилие.

Верховенский — бывший университетский профессор, роман с него начинается, им и кончается. У него есть прототип в реальной жизни. Это профессор истории московского университета — знаменитый Т.Н. Грановский (1813-1855), который в 40-е годы был одним из лидеров «западников». Это был либерал, который пользовался огромным авторитетом среди образованных слоев общества. В своих набросках к роману Достоевский писал, что «Грановский — портрет чистого и идеального западника со всеми красотами», а в «Дневнике писателя» (июль-август 1876) — что «Грановский был самый чистейший из тогдашних людей. Идеалист сороковых годов».

Однако между «романным» Грановским, то есть Степаном Верховенским, и Грановским реальным нет ничего общего. В губернском городе не существует никаких возможностей для осуществления мечтаний Верховенского, он предается своим прекрасным мечтаниям, он опьянен ими и самим собой. Ему удается прожить свою жизнь, находясь в плену своих оптимистических иллюзий. Он — приживал в доме деятельной и властной Варвары Ставрогиной, но в течение двадцати двух лет ему удается сохранять свое позерство. Он неизменно выступает в качестве человека, который тщится быть идеальным либералом, и никакого другого образа он не принимает. Он — чистой воды имитатор.

Грановский — прототип Степана Верховенского, но Достоевский лепит образ человека насквозь фальшивого, он деформирует прототип до безобразности. Он обладал такой способностью (она видна и в «Скверном анекдоте», и в «Крокодиле») — извратить реальность до абсурда. В этом отношении Достоевский обходился со своими «положительными» прототипами безжалостно.

Живописуя Степана Верховенского в качестве жалкого подражателя, Достоевский высмеивает российских интеллектуалов, которые безоглядно преклоняются перед Западом. Степан Верховенский разговаривает на чудовищной смеси русского и французского. Достоевский хочет показать, что интеллектуалы-западники 40-х годов — вовсе и не русские, они оторваны от родной почвы, одного русского языка им недостаточно.

Он хочет также сказать, что эти западники-идеалисты породили новое поколение 60-70-х годов — отрицателей традиций, нигилистов. Почти все представители этого молодого поколения были воспитаны, согласно роману, мечтателями и идеалистами, имитаторами, принадлежавшими к поколению 40-х годов. И они не могли узнать у своего «учителя» Степана Верховенского, что это значит — быть взрослым и ответственным человеком. Сам он совершенно не принимал во внимание, что перед ним находятся дети, и, не делая никакой скидки на возраст, отравлял их своими мечтаниями. В этом отношении сам он — ребенок. Чистые и неиспорченные дети боготворили этого «поэтического» человека, они хотели быть рядом с ним, они хотели мечтать вместе с ним, они искали у него тепла, им хотелось плакать и радоваться вместе с ним. Подобные Степану Верховенскому интеллектуалы были наивны и совестливы, но, сами того не подозревая, они уродовали души детей своими прекрасными мечтаниями. Воспитанники Верховенского зачарованно внимали его речам и становились их пленниками. Фантазии служили скрепой для двух поколений.

Достоевский считал, что преклонение российских образованных людей перед западной культурой уродует детские души, что оно не способно воспитать укорененность в российской жизни. Это — «поколенческая» критика, имеющая в виду и самого себя. Иными словами, Достоевский говорит нам, что добрый мечтатель Степан Верховенский привел в движение чистые и неокрепшие детские души, обладатели которых прекратились, в конце концов, в «бесов».

Верховенский Петр Степанович — один из главных героев романа. Прототип — революционер С. Г. Нечаев (1847—1882), глава организации «Народная расправа». Соотносим с тургеневским Базаровым, образ которого пародийно снижен Достоевским. Сын Степана Трофимовича Верховенского.

Лет двадцати семи, немного выше среднего роста, с жидкими белокурыми, довольно длинными волосами и с клочковатыми, едва обозначающимися усами и бородкой. Лицо его никому не нравится, у него вид выздоравливающего, хотя он здоров и силен. Он кажется сутулым, хотя вовсе и не сутул. Одет чисто и по моде. Движется и говорит торопливо. Лжет, ничуть не смущаясь, и тут же признается, если его ловят. В образе есть что-то быстрое и ускользающее, хотя мысли и выговор Петра Верховенского отчетливы. Воспитывался у теток (на иждивении Варвары Петровны Ставрогиной), с отцом почти не виделся. В детстве был нервным, чувствительным и боязливым; ложась спать, клал земные поклоны и крестил подушку, чтобы ночью не умереть. Готовился поступить в университет в Петербурге.

По взглядам близок Кириллову: если нет Бога, то человеку принадлежит страшная свобода. Однако в отличие от него Петр Верховенский циник и прагматик. «Все позволено» превращается у него в право на ложь, преступление и разрушение. Изображен как фигура карикатурно-зловещая. Он шут, сплетник, клеветник, предатель. Любит интригу и хаос, чувствуя себя в них как рыба в воде. В России организует тайные общества, распространяет прокламации, сеет смуту и готовит восстание. Именно он подстраивает убийство Лебядкиных, организовывает убийство Шатова и сам стреляет в него.

С образом Петра Верховенского связана тема конфликта поколений: он злобно глумится над отцом, доводит до помешательства губернатора фон Лембке. Однако Петр — фигура отнюдь не одноплановая. Несмотря на маску интригана и шута, у него есть своя тайна, своя идея. Как говорит про него Ставрогин, «...Верховенский — энтузиаст... Есть такая точка, где он перестает быть шутом и обращается в... полупомешанного». С вдохновением делится он со Ставрогиным своими безумными замыслами пустить смуту. «Раскачка такая пойдет, какой мир еще не видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам...» Тогда-то и понадобится ему Ставрогин, Иван-царевич. Петр Верховенский объясняется ему в любви: он давно его «выдумал», покоренный его красотой и аристократизмом. Он на все готов для своего «идола», несмотря на ставрогинские отчужденность и презрение: устранить Лебядкина и его сестру, привезти Лизу Тушину... Ставрогин называет Верховенского политическим честолюбцем, а тот с готовностью откликается: «Мошенник, мошенник». В нем есть безумие и смелость фанатика, находящего красоту в разрушении и беспорядке. Однако даже при всем своем таланте интригана Петр Степанович не может без предводителя, без вождя. Он способен быть только на вторых ролях, быть тенью кого-то более сильного. Он всего лишь мелкий бес вроде того, что видит в своих галлюцинациях Ставрогин.

Верховенский Степан Трофимович — один из главных героев романа. Работая над образом, Достоевский имел перед глазами фигуру либерального историка-западника, друга А. И. Герцена и В. Г. Белинского, Т. Н. Грановского (1813—1855). Историей жизни Степана Трофимовича начинается и заканчивается действие романа «Бесы». Ему пятьдесят три года. Длинные, до плеч, темно-русые, только начавшие седеть волосы. Высокий, сухощавый. «...Походил как бы на патриарха или, вернее, на портрет поэта Кукольника...» Речь его густо пересыпана французскими фразами, каламбурами.

Идеалист 1840-х гг., Степан Верховенский защитил диссертацию по истории немецкого городка Ганау, написал исследование о «причинах необычайного нравственного благородства каких-то рыцарей» и поэму, представляющую собой аллегорию вроде второй части «Фауста». Она была опубликована за границей, что послужило причиной для испуга и тайной гордости героя. Страдает несколько преувеличенным представлением о собственном значении, полагая, что власти им чрезвычайно интересуются. Трусоват и всякий раз при разного рода политических событиях и переменах торопливо шлет в Петербург оправдательные письма. Безбожником себя не считает, подчеркивая, что его вера не христианская, а скорее философская.

Дважды был женат. От первого брака имеет сына Петра. Живет на пенсион, получаемый от старого друга и покровительницы Варвары Петровны Ставрогиной, с которой его связывают почти двадцатилетние любовно-платонические отношения. Был воспитателем центральных героев — Ставрогина, Шатова, Лизы Тушиной. Вокруг него собирается городская либеральная молодежь, к которой принадлежит и хроникер-рассказчик, его «конфидент». Большое внимание Степан Верховенский уделяет своему образу, хороший актер, до страсти любит свою «гражданскую роль», представляя себя ссыльным и гонимым и как бы воплощая «укоризну» отчизне. Переживает, что совсем забыт и никому не нужен. В описываемое время несколько сдал, обрюзг, играет в карты и балуется шампанским, то и дело впадая в «гражданскую скорбь», т. е. в хандру. Степан Трофимович изображен Достоевским тепло, но и с довольно едкой иронией, переходящей временами в сарказм и пародию. В романе показана его душевная драма. Варвара Петровна решает женить его на своей воспитаннице Даше Шатовой, но, заметив слишком явную готовность своего друга и ознакомившись с его письмами сыну, где он жалуется, что его женят «на чужих грехах», объявляет о разрыве почти двадцатилетних отношений. Углублению драмы содействует и издевательство над ним Петра Степановича, перед которым он чувствует себя виноватым, поскольку всего лишь два раза в жизни видел сына, а также освистанная речь на празднике, в которой Степан Верховенский гордо и непримиримо отстаивает идею вечной красоты.

Мечтатель и романтик, которому доверены многие заветные мысли самого автора, в реальной жизни он часто бесплодный фразер и обыкновенный приживальщик. Степан Трофимович восторженно проповедует счастье всего человечества и проигрывает в карты своего крепостного Федьку, который затем становится убийцей. После приезда сына Петра, в отношениях с которым выражается конфликт поколений, он сталкивается с нигилистами, читает «Что делать?» Н. Г. Чернышевского и выступает на празднике с обличительной речью. Он заявляет, что «...Шекспир и Рафаэль — выше освобождения крестьян, выше народности, выше социализма...» и т. д. Он вдохновенно утверждает, что человечеству прожить «...без хлеба можно, без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут!». Осмеянный, он проклинает нигилистов, хотя, по мысли Достоевского, именно идеалисты 1840-х гг. явились духовными отцами нигилистов 1860-х. Оскорбленный и всеми покинутый, Степан Верховенский уходит из дома, чтобы умереть в чужой крестьянской избе на руках все той же отправившейся на его поиски Варвары Петровны. Перед смертью случайная попутчица по его просьбе читает ему Евангелие, и он сравнивает одержимого, из которого Христос изгнал бесов, вошедших затем в стадо свиней, с Россией. Эти стихи гл. 8 Евангелия от Луки — один из эпиграфов к роману.

Назиров Р. Г. Петр Верховенский как эстет //
Назиров Р. Г. Русская классическая литература:
сравнительно-исторический подход. Исследования разных лет:
Сборник статей. — Уфа: РИО БашГУ, 2005. — С. 79 — 93.

Р. Г. Назиров
Петр Верховенский как эстет

I

Роман Достоевского «Бесы» по сей день остается одним из сложнейших произведений писателя, и новые интерпретации книги не застрахованы от самых странных заблуждений. Думается, нам еще по сей день не вполне ясно современное значение книги: что говорит роман «Бесы» нашему времени?

В центре любого серьезного анализа «Бесов» всегда оказывается фигура Ставрогина. Однако есть смысл заняться и Петром Верховенским, чтобы установить значение этого персонажа, отношение к нему Достоевского, способ создания этого характера. Такому рассмотрению и посвящена эта статья.

Исходные наши положения таковы: Петр Верховенский, как это подчеркивал сам Достоевский, не есть С. Г. Нечаев и не может быть понят ни как его портрет, ни как карикатура; нечаевщина и личность Нечаева послужили материалом для свободной разработки. А поскольку писатель никогда не встречался с Нечаевым и не знал его как лицо, то для разработки он широко использовал материал своих прежних житейских встреч и предшествующей литературы. На этот счет мы располагаем некоторыми новыми соображениями и наблюдениями.

Начнем с того, что Достоевский к чертам Нечаева, отраженным в образе Петра Верховенского, сознательно прибавлял черты М.В. Буташевича-Петрашевского. Об этом прямо свидетельствуют черновики: «НЕЧАЕВ — ОТЧАСТИ ПЕТРАШЕВСКИЙ»; «придерживаться более типа Петрашевского» 1 . А Петрашевского, человека говорливого и эксцентричного, Достоевский считал пустым болтуном. В то же время такое соединение Нечаева с Петрашевским делает образ ощутимее и нагляднее для самого автора.

Но этого Достоевскому мало. Ему нужно вписать свой роман, и в частности «своего Нечаева», в диалог русской литературы. Антинигилистических романов он не любил, считал их фальшивыми; поэтому он обратился к знаменитому тургеневскому роману — к «Отцам и детям».

Вопрос об этом поставлен давно. Известно, что имя Базарова то и дело мелькает в черновиках «Бесов» и упоминается в окончательном тексте. В комментариях академического Полного собрания сочинений говорится: "Отталкивание от проблематики романа «Отцы и дети» особенно заметно на ранней стадии работы писателя над «Бесами» (XII, 173). «В февральских записях 1870 г. уже подробно обрисовывается конфликт между отцом и сыном, причем Достоевский в какой-то мере использует

сюжетно-композиционную схему тургеневского романа» (XII, 173). Вывод комментаторов гласит: "В результате Петр Верховенский предстает перед нами на страницах романа как своего рода сниженный и опошленный Базаров, лишенный его ума и «великого сердца», но в то же время с непомерно раздутой «базаровщиной» (XII, 175).

Вывод этот ошибочен, хотя исследователи, комментировавшие роман, стояли на верном пути. Действительно, Петр Верховенский кое-чем обязан роману «Отцы и дети», но не самому Базарову.

Обратимся к XII и XIII главам «Отцов и детей», где Тургенев столкнул героя с представителями опошленного нигилизма.

В XII главе Тургенев выводит Ситникова, называющего себя «учеником» Базарова: «…из проезжающих мимо дрожек выскочил человек небольшого роста, в славянофильской венгерке, и с криком: „Евгений Васильич!“ — бросился к Базарову». Базаров отвечает ему довольно хладнокровно, «продолжая шагать по тротуару». Ситников ведет беседу, «перепрыгивая через канаву». Это выразительно передает их отношения: презрение Базарова, заискивание Ситникова. И эту яркую деталь Достоевский прямо перенес в «Бесов» (глава «Петр Степанович в хлопотах»): «Вы заранее смеетесь, что увидите „наших“? — весело юлил Петр Степанович, то стараясь шагать рядом с своим спутником по узкому кирпичному тротуару, то сбегая даже на улицу, в самую грязь, потому что спутник совершенно не замечал, что идет один по самой середине тротуара, а стало быть, занимает его весь одною своею особой» (X, 297–298).

Со своей вечной тягой к символизации бытовых деталей Достоевский еще раз повторил эту деталь в III части «Бесов» (глава «Последнее решение»), только теперь тротуар занимает Петр Степанович, а по грязи бежит Липутин. «Петр Степанович вдруг вспомнил, как он еще недавно семенил точно так же по грязи, чтобы поспеть за Ставрогиным… Он припомнил всю эту сцену, и бешенство захватило ему дух» (X, 422).

Столь широкое развитие одной детали из Тургенева заставляет присмотреться к Ситникову: «Тревожное и тупое выражение сказывалось в маленьких, впрочем приятных чертах его прилизанного лица; небольшие, словно вдавленные глаза глядели пристально и беспокойно, и смеялся он беспокойно: каким-то коротким, деревянным смехом».

Сравним с портретом Петра Верховенского: «Никто не скажет, что он дурен собой, но лицо его никому не нравится. Голова его удлинена к затылку и как бы сплюснута с боков, так что лицо его кажется вострым. Лоб его высок и узок, но черты лица мелки; глаз вострый, носик маленький и востренький, губы длинные и тонкие» (X, 143). У Ситникова «словно вдавленные глаза», у Верховенского голова «как бы сплюснута»: ощущение физической деформации — намек на деформированность души.

Одинаково говорится о мелких чертах лица; Тургенев оговаривает их «приятность», но создает облик в целом отталкивающий. Петр Степанович недурен собой, но все же противен. Достоевский дал искуснейшую переделку портрета Ситникова и дополнил ее своей выдумкой («длинный… вертящийся» язык).

Тургенев показывает светские претензии своего странного нигилиста: эта карточка Ситникова, где на одной стороне его имя по-французски, а на другой славянской вязью; это его «чересчур элегантные перчатки». И беспокойство во всем его облике, и светские претензии, и модный нигилизм выражают его стыд за свое происхождение. Тургенев подчеркивает это в XII главе, где Ситников зовет Базарова к Кукшиной:

«…- Она нам бутылку шампанского поставит.

— Вот как! Сейчас виден практический человек. Кстати, ваш батюшка все по откупам?

— По откупам, — торопливо проговорил Ситников и визгливо засмеялся. — Что же? идет?»

Он спешит перескочить через проклятую тему, ибо сей нигилист — сын откупщика, а это было в глазах русской интеллигенции самое презренное занятие. Но в конце диалога Базаров опять в жестокой шутке напоминает о тугой мошне Ситникова-старшего. В третий раз он возвращается к этой теме в конце XIII главы, указывая пальцем на кабак — «заведение» отца Ситникова. И здесь Тургенев прямо информирует: «Ситников опять засмеялся с визгом. Он очень стыдился своего происхождения…»

Этот суетливо лебезящий перед Базаровым нигилист-модник носит в душе вечную рану своего позорного происхождения. Отношения Базарова и Ситникова прямо отразились в отношениях Ставрогина и Петра Верховенского.

Петр Степанович тоже стыдится своего происхождения, он злобно обзывает своего отца «приживальщиком», издеваясь над ним: «Фу, какую лакейскую должность исполнял ты все время. Даже я краснел за тебя» (X, 239).

Достоевский развертывает и усиливает и такую черту Ситникова, как претензии на элегантность. Во II части «Бесов», глава I, есть беседа Петруши со Ставрогиным. Уже уходя, Петр Степанович спохватывается.

«— Что ж я? — воротился он вдруг с дороги, — совсем забыл, самое главное: мне сейчас говорили, что наш ящик из Петербурга пришел.

— То есть? — посмотрел Николай Всеволодович, не понимая.

— То есть ваш ящик, ваши вещи, с фраками, панталонами и бельем; пришел? Правда?

— Да, мне что-то давеча говорили.

— Ах, так нельзя ли сейчас!..

— Спросите у Алексея.

— Ну, завтра, завтра? Там ведь с вашими вещами и мой пиджак, фрак и трое панталон, от Шармера, по вашей рекомендации, помните?

— Я слышал, что вы здесь, говорят, джентльменничаете? — усмехнулся Николай Всеволодович. — Правда, что вы у берейтора верхом хотите учиться?

Петр Степанович улыбнулся искривленною улыбкой.

— Знаете, — заторопился он вдруг чрезмерно, каким-то вздрагивающим и пресекающимся голосом, — знаете, Николай Всволодович, мы оставим насчет личностей, не так ли, раз навсегда? Вы, разумеется, можете меня презирать сколько угодно, если вам так смешно, но все-таки бы лучше без личностей несколько времени, так ли?» (X, 180–181).

Ставрогин попал в самое больное место. Этот блестяще написанный диалог выразительно передает весьма значащий контраст: равнодушие Ставрогина к одежде и болезненный снобизм Верховенского, который до смешного дорожит костюмом от самого (!) Шармера. Авторские ремарки напоминают цитированный диалог из романа Тургенева: «По откупам, -торопливо проговорил Ситников и визгливо засмеялся». Достоевский в аналогичных ремарках нажимает на педаль: «улыбнулся искривленною улыбкой», «заторопился он вдруг чрезмерно» и т.д. Не стыд, как у Ситникова, а бешенство уязвленного самолюбия!

Есть в «Бесах» связь и с Аркадием Кирсановым, притом весьма любопытная. Петруша видит на столе у отца раскрытый роман «Что делать?». «Просвещаешься? — ухмыльнулся Петр Степанович, взяв книг)’ со стола и прочтя заглавие. — Давно пора. Я тебе и получше принесу, если хочешь» (X, 238).

В «Отцах и детях» Аркадий с улыбкой ласкового сожаления отнимает у отца поэмы Пушкина и взамен подсовывает девятое издание брошюры Бюхнера. А что хочет предложить Петруша «получше» Чернышевского? Во всяком случае, «Что делать?» трактуется им как нечто классическое и устарелое: ведь Петр Степанович торопыга, он всегда стремится обогнать моду хоть «на полкорпуса».

Нет в нем ничего от силы и психологической независимости Базарова. Это не опошленный Базаров, а гиперболизированный Ситников. Конечно, в Петре Верховенском есть элементы грубой базаровщины, но гораздо больше в нем антибазаровского. Вспомним, как надменно заявлял Базаров: «Мой дед землю пахал». Вспомним его крепкие шутки и увесистые афоризмы. А как же говорит Петр Степанович? Это очень важно.

II

С самого начала Петр Степанович характеризуется своей многословной, мелко сыплющейся речью, которая вся состоит из

словесных штампов: «бисер вечно готовых слов», как говорит хроникер «Бесов» (X, 144). Эта шаблонная и торопливая речь густо разукрашена ляпсусами и безвкусицей: «Вы сами видите, Варвара Петровна, что тут недоразумение, и на вид много чудного, а между тем дело ясное, как свечка, и простое, как палец» (X, 147). Так он «разъясняет» обществу отношения Ставрогина к Хромоножке. «Впрочем, романист от безделья мог бы испечь роман» (X, 148). И он сам тут же «испекает роман» о рыцаре Ставрогине и восторженной идиотке.

При этом обнаруживается его невежество: «Николай Всеволодович называл тогда этого господина своим Фальстафом; это, должно быть (пояснил он вдруг), какой-нибудь бывший характер, burlesque, над которым все смеются и который сам позволяет над собою всем смеяться, лишь бы платили деньги» (X, 148–149). В дальнейшем он упоминает в одном разговоре имя Шекспира. Имя знает, но читать не читал — вот мера его культуры.

Об отношении Хромоножки к Ставрогину: «Это был, так сказать, бриллиант на грязном фоне ее жизни» (X, 149).

Безвкусные сравнения, дешевая литературщина, французские слова в виде отдельных вкраплений — и при этом известная живость рассказа; но это уже было в литературе — это Хлестаков в сцене вранья. Преднамеренная ориентация на Хлестакова засвидетельствована черновыми программами «Бесов» (XI, 200, 202, 203).

«Хлестаковское появление» (выражение из черновиков) Петра Верховенского контрастно завершается сценой психологической пытки, которой он подвергает Лебядкина. Публично унижая его, заставляя подтвердить только что «испеченную» ложь, Верховенский перемежает свою риторику завуалированными угрозами и кончает эффектным троекратным повтором: «Вы очень раздражительны, господин Лебядкин. Но позвольте, я ведь еще ничего не начинал про ваше поведение, в его настоящем виде. Я начну говорить про ваше поведение, в его настоящем виде. Я начну говорить, это очень может случиться, но я ведь еще не начинал в настоящем виде.

Лебядкин вздрогнул и дико уставился на Петра Степановича» (X, 155). Здесь мы начинаем ощущать подтекст в болтовне Верховенского. У Хлестакова прорезались зубки вампира. Нет, это не просто Хлестаков, а нечто большее. Как указывают комментаторы, Петр Степанович «из хлестаковствующего, беспрерывно лгущего, „комического“ лица вырастает в фигуру зловещую, мрачную и даже демоническую» (XII, 203–204). Но как в первом выходе этот комик уже проявляет характер садиста, так и в дальнейшем этот демонический тип сохраняет ряд комических черт.

Ставрогин подтверждает характеристику речи Петруши, данную хроникером. В первом же эпизоде встречи Ставрогин говорит: «Догадываюсь, о чем он вам тут настрочил. Он именно строчит, когда рассказывает; в голове у него канцелярия» (X, 156). Последнее слово важно, литературность речи Петра Верховенского имеет канцелярский характер, эта речь состоит из самых дешевых литературных штампов на уровне канцелярского стиля и бульварной прессы, но со сбоями в вульгарность, с частой раздраженной бранью и бесконечными эллиптическими конструкциями.

С помощью этих эллипсисов Достоевский привык передавать спешку устной речи. «Я прибежал только о воскресном случае, и то в самую необходимую меру, потому нельзя же ведь» (X, 175). Эта уродливая фраза с ампутированными глаголами весьма характерна. «И знаете, они обижены, что я к ним небрежно и водой их окачиваю, хе-хе!» (X, 178). Примеры грубости: «Кстати, я все ждал, что ваша матушка так вдруг и брякнет мне главный вопрос…» (X, 178). О губернаторе: «Знаете, я его ужасно третирую, то есть компрометирую, так и лупит глаза» (X, 179). От расхожих галлицизмов до грубого просторечия — таков лексико-фразеологический диапазон Петра Верховенского.

Но в подпольной организации Хлестаков вдруг заговаривает стилем городничего: «Я собрал вас сюда, господа, чтобы разъяснить вам ту степень опасности, которую вы так глупо на себя натащили…» (X, 417). Это пародия на первую фразу «Ревизора». Такой стилистический переход мотивирован тем, что Петр Степанович хорошо знает и использует бюрократические привычки своих нигилистов, о чем он сам говорил Ставрогину (X, 298).

Хлестаковщина не сводится только к речи Петруши, но передается и некоторыми деталями его поведения. Вспомним в «Ревизоре»: «Как же, я им всем поправляю статьи». Эта похвальба в «Бесах» развернута в целый эпизод с рукописью романа, написанного губернатором и взятого Петром Верховенским для прочтения и критики. В финале «Бесов» мы вновь вспоминаем «Ревизора», где Хлестаков, «заняв» у чиновников деньги, восклицал: «Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка ты мне теперь!» И с этими деньгами лучшею курьерской тройкой он улетал на поиски обчистившего его пехотного капитана. Так и Верховенский, уезжая экстренным поездом в столицу, садится играть в ералаш с пассажирами первого класса.

Но главное сходство с «Ревизором» в том, что Петра Степановича принимают не за того, кто он есть. Лембке предполагает некую ревизорскую роль его, а Ставрогин спрашивает: «Вы не из высшей

полиции, а?» (X, 300). Мотив самозванства имеет в «Бесах» первостепенное значение.

Нечаевец Успенский показал на суде, что С. Г. Нечаев представился подпольщикам как «ревизор от Женевского комитета»; это появилось в газетах 4 июля 1871 года, а Достоевский уже в 1870 году планировал «хлестаковское появление» Нечаева. Мотив самозванства в «Бесах» (Верховенский — ревизор, Ставрогин — Отрепьев) одновременно исходит от самой действительности, от подложных мандатов Нечаева, и от литературы, от «Бориса Годунова» и «Ревизора». Петр Степанович не только сам самозванец, «ревизор» от высшей полиции или от заграничного революционного центра, но и на заседаниях кружка он всегда сажает молчаливого человека с блокнотом в амплуа ревизора, а из Ставрогина хочет сделать Ивана-царевича, самозванца в русском стиле.

Настойчивым повторением этого мотива Достоевский внушает нам мысль о том, что нечаевщина — это кровавая хлестаковщина.

В кругу «наших» Петр Степанович принимает позы денди. Но это дендизм особый — дендизм наизнанку. На заседании он просит рюмку коньяку и ножницы, затем начинает остригать свои длинные и нечистые ногти.

«Арина Прохоровна вспыхнула, но девице Виргинской как бы что-то понравилось» (X, 311). Мы бы сказали: что-то вспомнилось. «Арина Прохоровна поняла, что это реальный прием, и устыдилась своей обидчивости. Собрание переглядывалось молча. Хромой учитель злобно и завистливо наблюдал Верховенского» (X, 311). Остригая ногти в ходе дебатов, Петр Степанович наглядно цитирует классического русского денди — Онегина.

Быть можно дельным человеком И думать о красе ногтей…

«Реальным приемом» у Достоевского названо наглядное цитирование, вроде живых картин или салонной игры в шарады без слов.

Корча из себя денди, Петр Степанович произносит слово «эстетика» как бранное: «…все эти книги, Фурье, Кабеты, все эти „права на работу“, шигалевщина — все это вроде романов, которых можно написать сто тысяч. Эстетическое препровождение времени» (X, 313). Желая уязвить своего оппонента, он ехидничает: «А вы человек эстетический, бывший учитель словесности…» (X, 315). Эстетике он противопоставляет свою «деловую» позицию: «Ну, да я не для рассуждений приехал» (X, 314).

Он намеренно недоговаривает, искусно нагнетает напряжение, а затем выстреливает свой театральный эффект:

«— Как так, вы разве пошли бы в пятерку, если б я вам предложил? -брякнул вдруг Верховенский и положил ножницы на стол.

Все как бы вздрогнули. Загадочный человек слишком вдруг раскрылся» (X, 315).

Загадочный человек, денди и насмешник над эстетикой — вот его поза. Но главная черта мифа, который он сам о себе создает и навязывает окружающим, — это тайное всемогущество.

Когда в испуганной преступлениями пятерке загорается недовольство, Петр Степанович является укрощать. Сперва он заявляет: «Что за вздор! Убийство — дело случая, сделано Федькой для грабежа». Но затем он показывает анонимный донос, полученный губернатором, и все узнают почерк Лебядкина. «…Таким образом, господа, какой-нибудь Федька совершенно случайно избавляет нас от опасного человека. Вот что иногда значит случай! Не правда ли, поучительно?» (X, 417). Этот тщательно подготовленный и с простодушным видом исполненный эффект производит сильное впечатление на пятерку.

В понятие всемогущества входит и всезнание: «Не беспокойтесь, господа, я все ваши шаги знаю. Вы ехидно улыбаетесь, господин Липутин? А я знаю, например, что вы четвертого дня исщипали вашу супругу, в полночь, в вашей спальне, ложась спать. Липутин разинул рот и побледнел» (X, 418).

Петр Верховенский постоянно измышляет и умело режиссирует подобные эффекты, весьма литературные, несмотря на грубую форму исполнения. Собственно, эта грубость и заурядность внешней формы по контрасту усиливают эффект. Поведение Верховенского литературно, как и его речь.

Паскаль говорит в «Мыслях»: «Смеяться над философией — значит истинно философствовать». Точно так же смеяться над эстетикой — резко выраженная эстетическая позиция. В чем же суть эстетики Петра Степановича?

III

Ветреность, перескакивающая болтливость, комическое легкомыслие маскируют в Петре Верховенском холодное упрямство фанатика. Ставрогин называет его «человеком упорным» и даже «энтузиастом». «Есть такая точка, где он перестает быть шутом и обращается в … полупомешанного» (X, 193).

Фанатик идеи? О нет! Петр Степанович — не человек идеи. Он вообще не имеет своих идей и готов воспользоваться любыми (например, шигалевщиной или католической идеей цезарепапизма), но может так же легко их сменить. Шигалев — вот фанатик идеи, Петр Степанович — нет.

Он сам признается Ставрогину: «Я мошенник, а не социалист» (X, 325). Слово «мошенник» в этой беседе он повторяет трижды. Достоевский

явно стремился отделить своего заговорщика от социализма, это очень важно. Но если он безыдейный мошенник, откуда же берется в нем фанатизм или, как говорит Ставрогин, энтузиазм?

Фанатизм может быть порожден и чисто эстетической ориентацией в мире, при которой политические идеи не играют существенной роли.

Производить эффект и внушать людям страх — вот наслаждение Петра Верховенского. Этот сын приживальщика, нервный и боязливый мальчик, крестивший перед сном подушку, чтобы ночью не умереть, с годами превратился в одержимого — в фанатика силы. Комплекс неполноценности породил дикое стремление к сверхкомпенсации, жажду власти, и трусливый, глуповатый мальчик развил в себе замечательное умение манипулировать людьми. Он творит миф о собственном всемогуществе. Маска шута по контрасту усиливает эффекты подобного всемогущества: урод, горбун или шут, наделенный исполинской силой мести, — один из популярнейших типов романтизма (Трибуле и Квазимодо у В. Гюго, Вадим у Лермонтова, Лягушонок у Э. По), но при этом необходимым компонентом сюжета является любовь урода к женщине.

Петр Верховенский — не человек идеи, но у него есть и цель — власть, и практический план — «смута» и самозванец. Этот маленький мещанин, обуянный жаждой власти, понял одну истину: XIX век открывает ему неслыханные возможности авантюры и подъема. Достоевский угадал определенную тенденцию развития: в XX веке из мещанства вышли самые страшные тираны земли.

Нивелирование личности при капитализме, полная беззащитность этической позиции в мире взаимного поедания вызывают страшную, уродливую реакцию маленьких бездарностей с больным самолюбием, которую Достоевский описал в «Селе Степанчикове» и «Записках из подполья». Это сказывается на всем XIX веке — в эстетизации политики, той эстетизации, какую совершили псевдореволюционеры, «взбесившиеся мелкие буржуа», по определению В. И. Ленина.

Для мелкобуржуазных радикальных течений прошлого характерны романтический эстетизм, театральность и помпа. Нашлись же во времена Конвента «анакреоны гильотины», приглашавшие коллег: «Пойдем служить великую красную мессу», то есть пойдем полюбуемся на рубку голов. Уподобление смертной казни богослужению — отвратительная безвкусица.

Знаменитый Ласенер, убийца с литературными претензиями, имел на руке татуировку — храм любви и сердце, пронзенное стрелой; на суде он объявил себя принципиальным врагом общества. Ласенер — столь же законный предтеча делового анархизма, как и немецкий философ Макс Штирнер, который в своей книге «Единственный и его собственность»

заявил: «Свобода едина и неделима. Свобода народа — не моя свобода. Ибо народ может быть свободен только за счет личности».

Отнюдь не был анархистом отец германской социал-демократии Лассаль (напротив, для него характерен гегельянский культ государства). Но этот красавец, окруженный славой светских скандалов и политических процессов, этот «диктатор пролетариев», затмевавший всех элегантностью своих галстуков и палевых перчаток, Лассаль, конечно, был эстетом. Потому-то он и сорвался с принципиальной позиции, вступил в переговоры с Бисмарком, пошел на крупный идейный компромисс, что ему хотелось скорее стать силой, насладиться властью, славой и лаврами, а там уж часть лавров сменять и на розы.

В «Бесах» есть немножко странное место, где Степан Трофимович растерянно рассказывает о своих раздорах с сыном: «Помилуй, кричу ему, да неужто ты себя такого, как есть, людям взамен Христа предложить желаешь? Il rit» (X, 171). Неясно, где и по какому поводу Петр Степанович предлагал себя вместо Христа.

Объяснение, возможно, дает исторический контекст. В 1862 году Фердинанд Лассаль произнес перед берлинскими рабочими одну из своих самых знаменитых речей. Он сказал, что рабочее сословие призвано возвысить свой принцип до положения принципа всего века. Ту же мысль он повторил еще доходчивее: «Вы — камень, на котором созиждется церковь настоящего!» Но это видоизмененная цитата. В оригинале звучало: «И я тебе говорю, что ты камень, и на сем камне я созижду церковь мою!» Это слова Иисуса Христа, обращенные к апостолу Петру (имя его по-гречески означает «камень»), в Евангелии от Матфея.

Европа знала речи Лассаля. Почему бы не знать и Достоевскому? В 1870 году в Петербурге вышел первый том «Сочинений Фердинанда Лассаля», куда вошли его речи в переводе Зайцева, того самого Зайцева, который послужил прототипом Шигалева в романе «Бесы».

Быть может, Степан Трофимович в цитированном фрагменте имеет в виду не какое-то конкретное поведение Петруши, а общую для мелкобуржуазного радикализма позицию «спасителей народа», идею «героя и толпы». Лассаль был самым знаменитым из носителей этой идеи.

А что собирался Петруша принести отцу «получше» романа Чернышевского? Если другой роман о революционерах, только новее, то вряд ли это могло быть чем-либо иным, кроме романа Шпильгагена «Один в поле не воин», русский перевод 1867–1868 годов. В Лео, герое этого романа, Шпильгаген изобразил Лассаля. В России эта книга стала популярнее, чем у себя на родине, Шпильгаген сделался владыкой умов русской молодежи, а Лео — предметом постоянных споров.

Лео в романе заявляет: «Масса и теперь еще такова, какой она всегда была и всегда будет. Она хочет и должна быть руководима, она не рождает

сама руководящей ею идеи». Создание великой идеи — дело вождя, гения, вроде Лео. Он презирает эту массу, которую стремится облагодетельствовать.

Не мудрено, что эти мысли вызывали ярость Достоевского. Он-то полагал обратное: народ рождает идею, без которой не может жить даже самый разгениальный человек. Не мудрено, что Достоевский терпеть не мог Шпильгагена (в письмах сохранились убийственные отзывы о нем).

По поводу романа «Один в поле не воин» П. Ткачев в двух больших статьях под заглавием «Люди будущего и герои мещанства» («Дело», 1868, № 4 и 5) развернул пламенную полемику против критиков умеренно-либерального толка и до небес превозносил Лео, принимая тем самым лассальянское прославление личности героя, вождя. Спор с этой позицией был вполне обоснован. Достоевский в «Бесах» выступал не только по делу Нечаева. Возможно, он отчасти использовал роман «Один в поле не воин» — но в полемическом и пародийном преломлении. Не исключено, что на генезис образа Петра Степановича в известной мере повлияла и личность Лассаля либо отдельные черты его, вроде его «бонапартизма» и секретных переговоров с Бисмарком. Но уже не к области возможного, а к области достоверного относится то, что «Бесы» обобщают некоторые опасные черты не только русского, но и западноевропейского мелкобуржуазного радикализма.

Отзвуки крупнейших политических событий Запада изобилуют в «Бесах» (включая I Интернационал, франко-прусскую войну, соглашательские выступления в английских тред-юнионах и т. п.). Картины, нарисованные Достоевским в «Бесах», относятся не только к России, но и ко всей Европе.

С замечательной чуткостью уловил он фальшивые ноты в громких фразах ультрареволюционеров, в романтике бакунизма, лассальянства и нечаевщины. Он полагал, что подлинно историческое деяние сурово и немногословно, чуждо всяких прикрас и опирается лишь на силу добра. И в самом деле, эстетизация в данном случае — симптом обмана. Народу чужда эстетизация насилия, которая составляет самую суть эстетики «взбесившегося мелкого буржуа».

Именно эстетизацию насилия изобразил Достоевский в Петре Верхо-венском. Это не моральный эстетизм Ставрогина, порожденный барской пресыщенностью, и не старомодный романтический эстетизм Степана Трофимовича. Но эстетизм Петра Верховенского связан и с тем и с другим.

В мире Достоевского тема наследственности, столь важная для Золя, тоже имела большое значение, только Достоевский трактовал эту тему не биологически, а символически. Романтический эстетизм Степана Трофимовича выродился в моральный эстетизм Ставрогина, и в сфере понима-

ния этого духовного наследника идеалистов 40-х годов остается «прекрасное и высокое», но теперь оно сливается с «безобразным и низким», образуя новое, уже чисто декадентское целое (на декадентский характер героев «Бесов» указывал Л. Н. Толстой 2). Эта новая декадентская красота, допускающая и добро и зло, чреватая самыми разрушительными потенциями, восхищает Петра Верховенского. Он нищ, ибо утратил контакт с «прекрасным и высоким», не способен на мечту о «золотом веке» (ср. исповедь Ставрогина). Он всегда стилизуется, у него нет своего слова, он пуст, как дьявол, и сам говорит, что без Ставрогина он «муха, идея в склянке, Колумб без Америки» (X, 324).

Иными словами, Петр Степанович — духовный приживальщик. Впрочем, он вполне сын своего отца, он и в быту приживальщик, днюет и ночует у богача Гаганова, жмется к аристократам и сам же им хамит: шут, ненавидящий своих хозяев. Достоевский не раз изображал шутов и приживальщиков, эта тема у него особая: в конце концов, сам дьявол — тоже приживальщик, ненавидящий хозяина и злоупотребляющий его бесконечным терпением (ср.: черт Ивана Карамазова).

Шут, самозванец, карикатурный денди, Петр Верховенский заражен самым жалким «лордопоклонством». Панталоны от Шармера, небрежные позы и стрижка ногтей на заседании подпольного кружка — все это говорит не только о личных качествах персонажа. Он сродни своей среде, эстетам-нигилистам, но только он моднее их. Достоевский рисует театральность мещанского политиканства: «…все собравшиеся подозревали друг друга и один пред другим принимали разные осанки, что и придавало всему собранию весьма сбивчивый и даже отчасти романический вид» (X, 303). И наконец, эстетство Петра Верховенского полностью обнажается в его полубредовых излияниях Ставрогину:

«— Я люблю красоту. Я нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят? Они только идолов не любят, ну а я люблю идола! Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хорошо. К вам никто не подойдет вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен! Вам ничего не значит пожертвовать жизнью, и своею и чужою. Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо, как вы… Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк…

Он вдруг поцеловал у него руку. Холод прошел по спине Ставрогина, и он в испуге вырвал свою руку» (X, 323–324).

Петр Верховенский нашел воплощение своего идеала в Ставрогине, ибо угадал в нем колоссальное презрение к жизни, своей и чужой: в глазах Верховенского это и есть высшая красота. Петр Степанович не понимает красоты ребенка, женщины, цветка. Прекрасны только бездушная сила,

презрение к людям, отвращение к жизни. Заметим: принципиальный самоубийца Кириллов любит и жизнь, и детей, и зеленый листок.

Преклонение Петра Верховенского перед Ставрогиным доходит до обожания. Это очень достоверно: Петр Степанович — существо бесполое, как и все настоящие убийцы. Достоевский мог вспомнить нравы каторги; может быть, указанная черта Петра Верховенского навеяна и Бальзаком, у которого Вотрен презирает женщин, но способен до исступления любить молодых, красивых мужчин (Рауля в пьесе «Вотрен», Люсьена в «Блеске и нищете куртизанок»). Кстати, Н. Чирков усматривал сходство воззрений Петра Верховенского с бандитской философией Вотрена 3 .

В другом разговоре со Ставрогиным «политический мошенник» Верхо-венский еще полнее раскрывает свое кредо: «Нет, эта демократическая сволочь с своими пятерками — плохая опора; тут нужна одна великолепная, кумирная, деспотическая воля, опирающаяся на нечто не случайное и вне стоящее… Тогда и пятерки подожмут хвосты повиновения и с подобострастием пригодятся при случае» (X, 404). Последняя фраза изумительна, это квинтэссенция стиля Петруши. «Подожмут хвосты повиновения» — пародийно-бытовой фарсизм, такие фарсизмы ввел в моду О. Сенковский, переведя на русский язык «Похождения мирзы Хаджи-Бабы Исфагани…» Дж. Мориера. В этом романе восточные риторические фигуры немало позабавили русского читателя: «свернув ковер своей страсти, я положил его в сундук ожидания»; «я сел на ковре отчаяния курить кальян упования на милость аллаха». Вплоть до XX века в русском обиходе жила искаженная цитата из книги Мориера: «Повесьте уши на гвоздь внимания». Но эта популярная цитата употреблялась только в шутку, а Петр Степанович сочинил свой фарсизм с «хвостами» вполне серьезно, что говорит о его плоском вкусе, о неспособности воспринимать иронию и юмор.

Вульгарный романтизм и пошлая риторика в стиле «Библиотеки для чтения» — таков «язык» эстетики Петра Верховенского; эстетизация насилия и презрение к жизни — ее содержание. Он рассматривает политическую деятельность не как некое средство для достижения человеческих целей, а как самоцель, как «искусство для искусства». Но он сам сознает свою бездарность (см. X, 175), нуждается в кумире, заполняющем его пустоту, и потому, как холоп, лижет руку «красавца»-аристократа. Для Базарова враги были — «дрянь, аристократишки»; наоборот, Петр Степанович — типичный сикофант аристократии.

У Верховенского «в сапоге, как у Федьки, нож припасен» (X, 321), но особенно он любит без конца вытаскивать револьвер. Только раз он пускает его в ход, чтобы убить Шатова, который в Женеве плюнул ему в лицо. Но угрожает он револьвером несколько раз, и создается впечатление, что этот инструмент всегда с ним, словно стал частью его самого: пролитие крови заменяет этому садисту любовь.

По мнению Н. Чиркова, во взглядах Петра Верховенского «ясно ощущается предварение взглядов Ницше» 4 . Думается, не столько взглядов Ницше, сколько эстетики силы вообще. Достоевский предостерегал против романтики убийства. История очень скоро подтвердила его правоту.

В 1892 году по сотрясаемому взрывами Парижу тайно разгуливал маленький человечек с желтоватым лицом, во фраке и цилиндре — неуловимый Равашоль. Его выследили в ресторане Вери. Он выхватил револьвер, но, несмотря на отчаянное сопротивление, был схвачен. Когда его конвоировали в Сюртэ, он непрерывно кричал: «Братья, за мной! Да здравствует анархия! Да здравствует динамит!» На суде обнаружилось, что этот бомбист ограбил могилу одной баронессы, взломал гроб, снял с трупа крест и медальон, безуспешно пытался содрать перстни с ее пальцев. Он же задушил одинокого старика, чтобы завладеть его сбережениями. Равашоль провозглашал свои лозунги даже на гильотине; он стал легендой анархистов. Сочетание цинизма и эстетства делает Равашоля удивительно похожим на Петра Верховенского.

В декабре 1893 года с балкона для публики в Бурбонском дворце Опост Вайян бросил бомбу в палату депутатов. Узнав об этом, поэт-анархист Лоран Тайад воскликнул: «Что за важность — жертвы, если жест красив!»

Политические убийства, похищения людей, захват заложников, бесприцельная пальба по толпе и взрывы в многолюдных местах — гнуснейшая «мода» наших дней на Западе. К сожалению, проблематика Достоевского актуальна, как никогда. В борьбе за «счастье человечества» или своей банды нынешние Петры Верховенские легко теряют те благие цели, которые прокламировали, и начинают убивать кого попало. Никакая демагогия не в силах оправдать этого эстетства — именно эстетства, ибо террор становится «искусством для искусства», кантовской «целесообразностью без цели». Японский камикадзе Козо Окамото, один из авторов бойни в аэропорту Лидда, заявил суду, что вместе со своими товарищами действовал на благо мировой революции. Теперь и погибшие террористы, и их жертвы, «соединенные в смерти», начнут новую жизнь как звезды, и общий их свет будет разливать «вечный мир на земле».

Эстетизация насилия, против которой боролись Толстой и Достоевский, всегда фальшива, даже если за дело берутся такие таланты, как Ницше или Киплинг. Достоевский в «Бесах» с особой силой показал, что эстетствующий убийца — явление отвратительное и гнусно-смешное, бесполый садист, «кровавый шут».

Русские читатели, зная трагическую серьезность Желябова, Кибальчича, Софьи Перовской и Александра Ульянова, не принимали никогда Петра Верховенского как тип революционера-народника. Но Достоевский создал очень широкое обобщение. Сегодня мы понимаем, что Петруша — это

не тип русского революционера XIX века, а тип эстетствующего политического убийцы вообще. Благодаря смелой исторической экстраполяции Достоевский предсказал одно из самых позорных явлений эпохи распада старой цивилизации. Он понял, что под любыми лозунгами убийцы всегда будут первыми врагами свободы, ибо свободу можно достичь, обеспечить и развить только на путях братства людей, уважения к личности и любви ко всему, что живет, растет и дышит.

1. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30 тт. Т. П. Л., 1974. С. 106–107. Далее произведения Достоевского цитируются по этому изданию, том обозначается римскими цифрами, страница — арабскими.

2. См.: Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. М., 1959. С. 122. Толстой говорил о «Бесах»: «Вот его некоторые фигуры, если хотите, они декадентские, но как все значительно!»

3. Чирков Н. М. О стиле Достоевского. Ч. И. М., 1967. С. 167.

ПЁТР ВЕРХОВЕНСКИЙ - центральный персонаж романа Достоевского «Бесы» (1870-1872). С фигурой П.В. связана личность организатора тайного общества «Народная расправа» С.Г.Нечаева (1847-1882), под руководством которого в ноябре 1869 года было совершено убийство слушателя Петровской земледельческой академии И.И.Иванова. Нечаев появился в Москве с мандатом, выданным ему в Женеве Бакуниным и удостоверяющим, что «податель сего является одним из доверенных представителей русского отделения Всемирного революционного альянса», а также с поручением создать в России партию революционеров-анархистов, программа которой была изложена в «Катехизисе революционера». Когда один из членов образованной им «пятерки», студент Иванов, не принимавший диктаторских замашек вождя, пригрозил уходом из кружка, Нечаев, якобы опасаясь доноса, добился от своих соратников согласия на убийство. «Одним из числа крупнейших происшествий моего рассказа, - разъяснял Достоевский свой замысел в письме от 8/20 октября 1870 года, - будет известное в Москве убийство… Спешу оговориться: ни Нечаева, ни Иванова, ни обстоятельств того убийства я не знал и совсем не знаю, кроме как из газет. Да если б и знал, то не стал бы копировать. Я только беру совершившийся факт». П.В. в черновиках к роману прямо называется Нечаевым; однако соотнесен также и с Петрашевским: «Придерживаться более типа Петрашевского», «Нечаев - отчасти Петрашевский». В статье «Одна из современных фальшей» Достоевский так определил цель «Бесов» в»Шв.В.: «Я хотел поставить вопрос и, сколько возможно яснее, в форме романа дать на него ответ: каким образом в нашем переходном и удивительном современном обществе возможны - не Нечаев, а Нечаевы, и каким образом может случиться, что эти Нечаевы набирают себе под конец нечаевцев?» В письме (от 10 февраля 1873 года) к наследнику престола, будущему Александру III, автор уточнил свой комментарий: «Это - почти исторический этюд, которым я желал объяснить возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как нечаевское преступление. Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность…» П.В. сложился в творческом воображении Достоевского как фигура мрачного злодея - политического авантюриста и фанатика-убийцы, чья деятельность определяется по формуле «Катехизиса» - «кто не с нами, тот против нас». Материалы процесса над нечаевцами (июль 1871) помогли автору точнее сформулировать главные принципы П.В. и способствовали углублению образа «главного беса». В предыстории романа П.В., единственный сын Степана Трофимовича Верховенского, - несчастный сирота, не знавший ни отца, ни матери, с грудного возраста живший где-то в пгуши «у теток», ребенок, «по почте высланный» отцом с глаз долой. В романе он законченный негодяй, чья политическая биография полна темных пятен и обрызгана кровью. Его прошлое возникает из слухов и недомолвок, его фигура «заграничного революционера» имеет некий тайный изъян, однако сомнительная репутация, шлейф предательства и ренегатства, подозрения в связях с охранкой не мешают «нашим» признать П.В., «уполномоченного из заграничного центрального комитета», «двигателем» и вождем. Организация, которую за краткий период пребывания в России сумел слепить П.В., составила четыре «пятерки», однако ни один из членов не знает истинных масштабов партии: в основе ее построения лежит блеф, легенда о едином центре и огромной сети, а также принцип иерархического централизма с диктатурой центра - объединенная уставом и программой, она задумана как общество тотального послушания, как собрание «единомыслящих». Все члены ее должны наблюдать и замечать друг за другом, каждый обязан «высшим отчетом», донос и слежка оказываются способом выживания. Мощным рычагом кадровой политики организации становится ее тотальное обюро-крачивание. «Первое, что ужасно действует, - это мундир. Нет ничего сильнее мундира. Я нарочно выдумываю чины и должности: у меня секретари, тайные соглядатаи, казначеи, председатели, регистраторы, их товарищи - очень нравится и отлично принялось». Актуальной политической задачей П.В. оказывается борьба за цели, оправдывающие любые средства, и циничное отрицание нравственных соображений, если они не увязываются с интересами организации; «право на бесчестье» провозглашается краеугольным камнем нового революционного учения, обосновывая тактику и стратегию грядущей смуты. Старые тезисы Раскольникова - «кровь по совести» и «все дозволено» - в практике смуты выходят из подполья и внедряются в жизнь явочным порядком. Фарс политического спектакля «У наших», где П.В. осуществляет первую пробу новоиспеченной «пятерке», состоит в публичном выявлении врага организации, шпиона и предателя, в назидательном уроке бдительности. Совместная преступная акция, общий разделенный грех злодейства должны стать залогом группового единства и беспрекословного повиновения. Акт политического бандитизма, совершенный «пятеркой» во главе с ее лидером, высветил код будущего, если оно пойдет вслед за предначертаниями П.В. Однако сам П.В., гибрид низкой политики и уголовщины, полагается в своих расчетах не только на «политический клейстер» - совместно пролитую кровь. Главное для него - это методы и приемы власти, которые должны обеспечить финальную победу. «Останемся только мы, - говорит П.В., - заранее предназначившие себя для приема власти: умных приобщим себе, а на глупцах поедем верхом». «Мы проникнем в самый народ», - провозглашает П.В. Самая неотложная, первостепенная цель главаря смуты - нравственное разложение народа: «одно или два поколения разврата… неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь, - вот чего надо». Неоднократно на протяжении романа П.В. назначает сроки смуты: «в мае начать, а к Покрову кончить». В черновых планах «О том, чего хотел Нечаев» вопрос о новом режиме власти и сроках обсуждается еще более определенно: «Год такого порядка или ближе - и все элементы к огромному русскому бунту готовы. Три губернии вспыхнут разом. Все начнут истреблять друг друга, предания не уцелеют. Капиталы и состояния лопнут, и потом, с обезумевшим после года бунта населением, разом ввести социальную республику, коммунизм и социализм… Мне нет дела, что потом выйдет: главное, чтоб существующее было потрясено, расшатано и лопнуло». Образ смуты представляется П.В. в апокалипсических подробностях. Русский Бог, который не устоял перед «женевскими» идеями; Россия, на которую обращен некий таинственный index как на страну, наиболее способную к достижению «великих разрушительных целей»; народ русский, которому предстоит хлебнуть реки «свеженькой кровушки», - не устоят. И когда начнется смута, «раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал… Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам…». Неистово рвущийся к власти самозванец, автор и дирижер смуты, маньяк и одержимый, манипулятор и мистификатор, П.В. точно обозначает план будущего строительства. Под маской революционера, социалиста и демократа, прикрываясь ханжеской идеологией «ярко-красного либерализма», он намеревается устроить «равенство в муравейнике» при условии его полного подчинения деспотической диктатуре и идолократии. Страна, которую он избрал опытным полем для эксперимента, обрекается им на диктаторский режим, где народ, объединенный вокруг ложной идеологии, превращается в толпу, где правители, насаждая идолопоклонство и культ человекобога, манипулируют сознанием миллионов, где все и все подчиняется «одной великолепной, кумирной, деспотической воле». «…И тогда подумаем, как бы поставить строение каменное. В первый раз! Строить мы будем, мы, одни мы!» «Боже! Петруша двигателем! В какие времена мы живем!» - поражается, глядя на сына, С.Т.Верховенский. «О карикатура!.. Да неужто ты себя такого, как есть, людям взамен Христа предложить желаешь?» - угадывает отец кощунственный замысел сына. Идея «все позволено» обращается для П.В. в право на ложь и преступление, из атеистической предпосылки он выводит теорию политического аморализма. «Ложный ум» (как аттестует его Кириллов), «клоп, невежда, дуралей» (как называет его Шатов), «полупомешанный энтузиаст» (каким видит его Ставрогин), П.


Страница: [ 1 ]